Апшу



Я часто останавливаюсь у этого дома. Иногда, приезжая на машине, иногда, катаясь на велосипеде. Смотрю на округлые наличники старых дубовых дверей, впитавших и лак, и краску, а главное, впитавших в свои морщины время. Я родился в этом доме, прожил первые годы жизни. Здесь жила моя бабушка и мой дядька.

Тяжелая литая ручка, стертый каменный порог, превратившийся, в  чуть выступающий из асфальта современного тротуара, приступок, красный потемневший кирпич стен и полукруглое оконце над дверью с просвечивающей витой лестницей – все, как прежде...
За тяжелой дверью в конце полутемного коридора свет от окна, выходящего во двор, дощатый сундук и ведра у стен, каменная лестница ведет к нам на второй этаж. Приоткрытые двери уборной с гулкой трубой, уходящей вниз. Дверь в квартиру. Большая кухня с плитой и печкой, кладовка, резной буфет у низкого окна, стол у стены, любимое деревянное кресло бабушки, дверь в комнату моих родителей, в которой еле разместились кровать, шкаф, тумбочка и моя детская кроватка.




Первые детские впечатления в этой квартире связаны с болью и испугом, но они не стали ни детской травмой, ни причиной предубеждения или отторжения, они стали частью тяжелой, но интересной жизни в старом доме, полном послевоенных тайн и загадок.
Утюг, опрокинувшийся мне на руку на кровати, щека, обожженная о раскаленную дверцу плиты, остались лишь следами едва заметных шрамов, куда страшнее была ежедневная пытка горячим супом. Очевидно, после войны считалось невозможным лишать суп густого навара в виде толстого слоя, плавающего на поверхности, жира. Процесс моего кормления в двух-трех летнем возрасте неизменно начинался с повязывания оранжевого клеенчатого фартука, который уже сильно ограничивал доступ к тарелке. Глядя на дымящийся суп, зная, что ждет меня впереди, я сразу принимал, соответствующе кислое выражение лица, чем еще больше раззадоривал  кормящего. Я пытался развести горячий жир в стороны, отгребая его ложкой, но омут тут же затягивался. Затягивался и процесс кормления. Наставники, не понимая причины моего плохого аппетита, жестко сетовали на мой характер. Выражение лица из кислого становилось мокрым, я что-то булькал про "горячее", на что неизменно получал совет: – "Дуй! Ветер под носом есть?" Я дул. Жир, подвластный законам термодинамики, скоро застывал, и ложка, словно ледокол, ломая торосы, выходила на чистую воду.





Отец ходил в море на рыболовецком траулере. Однажды вечером, когда меня уже укладывали спать, отец пришел домой веселый, пропахший рыбой, с черным дерматиновым саквояжем в руке. Мы вышли встречать его на кухню, он, хвастаясь богатым уловом, вытащил что-то огромное из сумки и, протягивая к моему носу, сказал: - "Смотри, какая змея-я-я!".  Мама с криком - Дурак совсем! - выхватила у него длинного угря. Отец засмеялся: – "Пусть привыкает сын рыбака!" Огромная зубастая морда угря, его скользкое изогнутое тело и улыбающееся, молодое лицо отца - я вспоминаю и улыбаюсь сам.
Отец всегда приносил домой рыбу, когда возвращался с моря. Я колол пальцы об острые зубы трески, заглядывая ей в пасть, трогал каменистую спину камбалы, пока жарилась на большой сковороде салака, успевал обламывать все хрустящие ее хвосты, уворачиваясь от, шутливо грозящей, бабушки. Приход отца всегда был праздником. С неизменным запахом жареной рыбы, веселой возней ее приготовления и застольем. 
Рядом с домом была общественная баня из красного кирпича, и звали ее за это Красной. Мы ходили в Красную баню по пятницам вечером. Каменные плиты скамей, клубящееся облако из дверей парилки, надраивание до сдирания шкуры спины мочалкой в крепкой руке отца, мыло щиплющее глаза, но больше всего, на всю жизнь, запомнился неповторимый вкус томатного сока из стеклянных конусных колб, в граненом стакане, с щепоткой крупной соли на дне. Разомлевшие, в душно-банных ароматах фойе, мы пили по два стакана, ожидая выхода наших женщин.




Детский сад тоже был рядом, улица Апшу и теперь упирается в его длинный забор. Тротуары в этом районе города были сложены из старых разномастных кирпичей с вкраплениями битого булыжника. По утрам, спешащая на работу мама, тащила меня за руку по этому тернистому пути, сонного, спотыкающегося на каждом шагу об острые камни. Обратный путь домой после насыщенной трудовой детсадовской рутины был веселее - шли, огибая квартал, к продовольственному магазину. Пока двигалась очередь, я ждал маму, сидя на низком подоконнике огромных витринных окон, глядя, на проезжающие мимо автомобили. Запахи мясного и молочного отделов перемешивались, в магазине пахло теплой сметаной. Утренний мрачный тротуар к вечеру пестрил лоскутной мозаикой. Руки у мамы были заняты, я отставал, стараясь ступать сандалями на плоские тела разноцветных кирпичей. Подходили к дому, я упирался в тяжелую дверь, дергая массивную ручку, мама помогала. Темный коридор манил сундуками и чем-то неразличимым вдали, меня одергивали и заворачивали на лестницу, мы поднимались на второй этаж.




Окно кухни выходило на двор. После обеда солнце, клонясь к западу, нагревало дощатый бок дома. Большую часть двора занимал, заросший дикими ландышами и старыми яблонями, огород. Из-за тщетных попыток вырастить в тени деревьев хоть что-то, за моими передвижениями по двору зорко наблюдали из-за занавесок первого этажа, иногда, когда я слишком близко приближался  к чахлым цветам и прочему укропу, в форточку выкрикивали недовольные фразы на неизвестном  мне языке.



Гулять во дворе я не любил, но, среди жавшихся к краям сараев, была прачечная. Иногда, незнакомые женщины в пару, грохоте тазов и плеске воды, проводили там, непонятное для меня таинство. Я подходил к открытым дверям понаблюдать за происходящим в облаках пара. Суровые женщины, не обращая внимания, продолжали тереть материю и лить воду, обдавая меня брызгами. Я уходил в тень к ландышам, занавеска первого этажа нервно дергалась, на подоконнике появлялся черный кот. Тени медленно ползли по грядкам, подсвеченная солнцем стена дома отпугивала враждебными окнами. За ворота двора выходить было запрещено. Из окон второго этажа, с нашей кухни за мной тоже следили…