Рижанка



Они разрезали на мне майку, – хорошая, кстати, майка, не из дешевых, – прилепили на грудь два пластыря с проводами, – А руки то у докторши дрожат, санитар с подпитым лицом покрепче будет. Бывал, видать, в передрягах. Но докторша молодец, дело знает: – Разряд! – Нет, не в этот раз. Дефибриллятор противно пищит. – Разряд! – Санитар качает головой. Кричу: – Продолжайте! – Они не слышат. Я почему-то знаю, что будет дальше...


Четыре месяца меня не было дома. Прилетел, как всегда ночью, как всегда помятый и немного пьяный. В почтовом ящике среди рекламы большой конверт. Зеркало в лифте фиксирует реальность – небритый мужчина средних лет, с легкой усталостью в глазах и сединой на висках. Женщинам нравится. Говорят – контрастно, загадочно и в целом привлекательно. Возможно. Я не злоупотребляю. 

Квартира прохладна и молчалива. Я по ней тоже не соскучился. Холостяцкой берлогой ее не назвать – мне, как всем морякам, присуще чувство прекрасного, а чистота и порядок – мой конек, я старший помощник на судне.

В холодильнике темно и пусто. За окном далекий рассвет. Внизу на платной стоянке машина – мой единственный верный друг. Теплая бутылка водки в морозильнике не прельщает. Включаю телевизор, канал новостей. Если и скучал по чему-то, то по живой картинке. Моряки первыми замечают, как стареют знакомые лица – диктор, премьер-министр, президент в телевизоре, соседи по лестничной клетке, родители. Как старел я, замечала лишь мама.

Открываю кран. Символично и грустно, долго сбегает ржавая вода. Появляется чистая, свежая. Подставляю руку. Жду тепла.

Листаю каналы. В мире привычно тревожно, суетно, беззаботно, местами весело и даже смешно. Беру со стола конверт. Санкт-Петербург, нотариальная контора. На марках – почта России. Странно. Ошиблись. Нет – Рига, мой адрес. Сердце сжимается, ухает. Выключаю телевизор. Тишина. Один в темной, пустой квартире. Усталость, сутки без сна, смена континента, отхлынувший в самолете стресс, алкоголь, обостренное ощущение жизни. Предчувствие перемен. Не знаю, что будет дальше. В руках большой белый конверт. Петербург...

В детском калейдоскопе воспоминаний: открытки, стереослайды, три коллективные черно-белые фотографии, липкое, тающее мороженое, фонтаны, дворцы и музеи – это мой Ленинград из жаркого июня конца семидесятых. Редкие заходы в торговый порт не в счет. Все, что доставалось мне – купол Исаакия и шпиль Адмиралтейства на горизонте, между кранами над линией крыш. Бункеровка, ремонт, погрузка, узкий канал и брошенный с кормы взгляд – я обязательно вернусь. Верил, мечтал и не возвращался...

Письмо из города моей мечты извещало, что, согласно открытому делу о наследстве, я должен явиться в Санкт-Петербург и вступить в права наследования двухкомнатной квартиры по адресу набережная р. Мойки дом 18. Фамилия, имя, отчество наследодателя мне незнакомы. У мамы уже не спросишь. Нет, выпить все-таки придется...

Прислушиваюсь. Сердце о чем-то стучит. Смотрю на ползущий по потолку серый свет. Встаю, задергиваю занавески, ложусь и незаметно засыпаю...

Мне снится сон с тонким, блуждающим смыслом. Я пытаюсь понять его. Плыву на лодке, в тумане, к журчанию далекого, невидимого родника. Плеск погружаемых в воду весел, звук сбегающих капель, сливающийся с перекатом ручья женский негромкий смех, ее голос: – Ты уже рядом...

Разбудил телефон. Настойчиво вибрировал где-то в прихожей. Замолк. Забился опять. Понятно – звонит бывшая жена. Лучше ответить.

– Здравствуй. Ты писал, что прилетаешь десятого.

– Привет. Я прилетел. Ночью.

– Разбудила?

– Не бери в голову. Как дела, как Саша?

– Я тебе писала. Нам нужны деньги. Мы решили подарить ей машину.

– Звучит логично. Я позвоню ей, и мы все обсудим.

– Слушай, давай без твоего сарказма. Мы уже все обсудили.

– Хорошо. Я позвоню Саше, и мы обсудим марку машины.

– От тебя требуется только...

– Извини, батарея садится. Привет мужу.

________

Чем жизнь моряка отличается от обычной, береговой? Моряк проживает две жизни. Одна, понятно, в море, где память и предвкушения о второй, помогают справиться с первой, а о первой стараются не вспоминать, когда начинается вторая. Если формулу упростить и сократить в числителе и знаменателе одинаковые значения, то в остатке – желание забыть будет бороться с памятью, а трудности умножать предвкушения. Дальнейшие вычисления приведут к тому, что предвкушения останутся один на один с береговой реальностью, где второе почти всегда побеждает первое. Остаются мечты и действительность или другими словами – одиночество и размышления о смысле существования. Существования, надо сказать, безбедного и на берегу, относительно, праздного. Нет, случаются, конечно, ремонты, хлопоты, увлекательные поиски нового автомобиля, волнующие продажи старого, долгие выборы бытовой техники, мебели, одежды, обуви или места поесть. С карьерным ростом растет зарплата, год выпуска машины, диагонали телевизора и литых колес, дистанции перелетов и гостиничные счета, но смысл жизни остается неизменным или вовсе не найденным. Семья даст надежду, даст смысл. Ты уважаешь себя, достиг всего сам, ты можешь позволить. Окружаешь признаками достатка себя и своих близких, они уважают тебя, провожают и ждут. Ты находишь смысл в заботе. В их глазах ожидание. Ты предвкушаешь, но когда-нибудь окажется, что ждут не тебя, а твои подарки. Тогда одиночество и поиски смысла. В работе и тягостной праздности. И первая жизнь поможет забыть вторую.

(Но к чему эта алгебра - формулы, дроби, рефлексия, сомнительная философия о смысле сущего? Жизнь прекрасна в трогательных мелочах, в общении, дружбе, любви, созерцании. Но в разговорах о мелочах теряется дружба, любовь невозможна, а созерцание - побег от себя. Так мне кажется, так я живу...)

__________

На фирменном бланке нотариальной конторы указаны адрес, е-майл, номера телефонов. Набираю – приемная, занят, позвоните позже. Звоню дочери:

– Привет, Сашка!

– Привет, пап! Вернулся?

– Вернулся. Встретимся?

– Сегодня не могу. Два часа вождения, а вечером днюха у однокурсника.

– Хорошо. Позвони, когда сможешь. Люблю тебя.

– И я тебя. Целую!

Иду в магазин. Навещаю машину. С третьей попытки соединяют с нотариусом. По голосу – интеллигентный молодой мужчина.

– Добрый день. Меня зовут Максим Погодин. Я из Риги. Получил от вас письмо о наследстве. 

– Здравствуйте. Да, припоминаю, мы вас искали. Через две недели истекает срок вхождения в наследование, вам следовало бы поторопиться.

– Я моряк, только вернулся из рейса. А что известно о человеке, оставившим завещание?

– Одну минуточку... Так. Игорь Иванович Кавецкий. Незадолго до смерти заверил у нас завещание. Все имущество и недвижимость завещал Максиму Егоровичу Погодину, то есть вам. Почти шесть месяцев назад Игоря Ивановича не стало. Было открыто дело о наследовании. Другие лица в завещании не указаны, поэтому полноправно можете вступать в права наследования. Для этого необходимо приехать в Петербург. Сколько вы еще пробудете на берегу?

– Два месяца.

– Я пришлю список необходимых документов. Вам нужно оформлять визу?

– Да.

– Поторопитесь. У вас осталось две недели.

– Я понял. А Игорь Иванович не говорил, почему выбрал именно меня? 

– Такой информации у меня нет. Завещание заверяли в больнице, он был уже, довольно, слаб.

– А что вы знаете о нем? У него есть родственники?

– Насколько я слышал, Игорь Иванович никогда не был женат, детей тоже не имел. Это всё, что я о нем знаю. 

– Спасибо. Я сообщу вам, когда смогу выехать.

– До свидания.

Набережная реки Мойки. Полистал в сети, покрутил панорамные снимки. Слева от указанного дома Дворцовая площадь. Справа музей-квартира Пушкина. Напротив Эрмитаж. Под окнами река Мойка. Кто ты Игорь Иванович?

_______

Муки выбора – ехать в Петербург на машине или на автобусе? Моряки любят покататься на машине после рейса, вспомнить подзабытый город, поглазеть на толпу, свернуть в лес или оказаться на взморье – автомобиль помогает вернуться на землю. Прямая, ровная трасса, манила. Мегаполис отпугивал. Выбрал автобус, ночной рейс.

Петербург встретил дождем – в серых просветах, с неясными паузами. Люди, зонты, мокрое фойе метро, теплый сквозняк, насыщенный запах кондиционера, веселый, быстрый вагон, эскалатор, проспект, живой, многоликий поток. И странное чувство – я русский, я дома. Нет, Рига не вражеская территория, скорее, хорошо обжитый, привычный окоп – все точки пристреляны, на фронте перемирие. Россия другая – мирная, энергичная, добрая. У русского прибалта защемит сердце от названий на родном языке, от объявлений в транспорте, самобытного юмора, иронии и полета фантазии в интерьерах кафе и рекламных вывесках.

Гостиница на Васильевском. Нотариальная контора на Среднем проспекте. За мостом Мойка и загадочная квартира. Все рядом. Оставляю вещи в номере, бреюсь, иду к нотариусу.

– Добрый день.

– Здравствуйте. Как добрались?

– Замечательно.

– Устроились?

– Да, спасибо. Гостиница рядом.

– Тогда приступим. Ваш паспорт…

Нотариус немолодой, но с модной прической, мужчина за массивным, резным, под стать фасаду доходного дома, столом. На столешнице: чернильный набор уральского камня, литой, в патине, бюст Александра II, Паркер – золотое перо,  “яблочный” экран монитора; мышь на зеленом сукне. Эклектика! Тумба старинных часов отбивает полдень. На окнах кофейного цвета вертикальные жалюзи.

– Договор о владении, справку из ЖэКа и технический паспорт Игорь Иванович заблаговременно приложил к завещанию. Вам осталось заказать оценку стоимости, уплатить пошлину и зарегистрировать право на собственность. После чего, в опорном пункте полиции можно будет забрать ключи от квартиры. Если есть вопросы, спрашивайте.

– Нет, спасибо, все понятно.

– Тогда в добрый путь. Возникнут проблемы – звоните.

– До свидания.

________

Никогда не задумывался, что буду делать на берегу. Садился в самолет и летел домой. Планов не строил. Знал – все будет спонтанно, эмоционально, непредсказуемо. И в этом есть своя красота. Именно в этом находишь смысл. Предвкушаешь и томительно ждешь непредсказуемого. И оно обязательно случается. Иногда забавное, иногда бесполезное, иногда удивительное. Конверт из Петербурга был неожиданностью впечатляющей, как говорится, с продолжением...

Я заказал необходимые справки и купил обратный билет. До отправления автобуса оставались сутки.

Дом на набережной в череде таких же сжатых собратьями по бокам и теснимых оградой канала трехэтажных, сказочно миниатюрных особняков Пушкинской поры, виден с Дворцовой площади. Вокруг Александрийского столпа неторопливое кружение. Волнительное, торжественное, приглушенное изгибами Главного штаба, эхо. 

За Певческим мостом капелла. Дом, арка, над ней эркер. Ворота арки закрыты. Отхожу к перилам. Напротив каменный мостик, за ним Зимняя канавка к Неве. Странно, как будто я уже все это видел. Стоял на этом месте, смотрел на дом, наверное, в детстве, проходили здесь с мамой.

К калитке подходит женщина. Перебегаю дорогу, захожу вместе с ней. Подъезд. Домофон. Нажимаю кнопку – консьерж.

– Здравствуйте, не подскажите, квартира Кавецкого в этом подъезде? 

Молчание. Открывается дверь. Мужчина в костюме, по виду отставник. Окидывает строгим взглядом.

– Игорь Иванович полгода назад умер. С какой целью интересуетесь?

– Наследник. Зашел посмотреть на дом.

– И документик у вас имеется?

– Документы будут готовы через неделю. Вы не расскажете о Кавецком? Для меня все это очень неожиданно. Даже не знаю, кто он такой.

– Книжки он писал. Будут ключи, документы, приходите, поговорим, – дверь начала закрываться.

– Простите, а на каком этаже его окна?

– Со стороны набережной, над аркой выступ. Его три окна, – Дверь закрылась.

________

Наверное, все моряки в душе романтики, кто-то явно, кто-то скрыто, кто-то еще не признался в этом, но в глазах у всех море, волны и далекие берега. Не каждому путешественнику случиться увидеть закат в Кейптауне и восход над Андами, вдохнуть неземной аромат новозеландских долин и пряную прелость джунглей Панамы, обойти вокруг земного шара и пережить двадцатиметровые волны. Морякам это удается. Но даже после всех чудес света, стран и континентов, столиц и портовых городов Петербург поразит воображение моряка, заставит удивиться и замереть от восторга.

Я стою и не могу надышаться, не могу вместить всех неповторимых видов, сочетаний городских ландшафтов и пейзажей. Он избыточно многолик и многообразен. Петербурга много. Но пресыщения нет. Есть жажда. Хочется пить его маленькими глотками. Искать и находить новые источники и родники. Прикладываться, касаться руками, чувствовать живой поток чистой воды. Петербурга много, но его не хватает...

Я стою, не могу надышаться, не могу понять и решить – связать свою жизнь с этим городом или предать его – продать квартиру, уехать и забыть. Я не знаю...

________

Рига, скупые краски пригорода, сдержанный ритм центра. Вокзал, лица людей настороженны, все стараются прочесть в глазах друг друга причину своего беспокойства. Энергия города разряжает. Петербург кажется нереальной планетой в другой галактике...

Выхожу на вокзальную площадь. Запах копченой рыбы из павильонов рынка успокаивает. Вспоминается детство – лето на Волге, поезд, мы возвращаемся в Ригу. Пахнет далекими соснами, взморьем, морскою травой. Или, сбивая с толку, близкий рынок, смешал ароматы с гудроном шпал? Никто не знает. Хочется верить. Так было, так будет...

– Здравствуй. Ты был в России?

– Откуда ты знаешь?

– Звонила. Женщина болтала, что ты недоступен.

– Ездил. По делам.

– Так что на счет машины? Это же твоя дочь! Ты должен дать десять тысяч. 

– Я встречусь с дочерью, и мы с ней все обсудим. Извини, у меня вторая линия.

________

Старая Рига. Небольшое уютное кафе. Здесь мы познакомились с Ласмой. Она хозяйка, бухгалтер и по совместительству бармен с официанткой, когда это требуется. Ласма подсаживается ко мне за столик. О чем-то щебечет с забавным акцентом. Я слушаю, любуюсь глубоким вырезом и тем, что за ним. У нее стройные ноги и крепкая грудь. Она спрашивает меня о чем-то. Я невпопад отвечаю... Нам хорошо. Она не лезет в мою загадочную русскую душу, я вижу в ней только женщину. Ей нравятся моряки, мне нравится ее готовность принимать, отдавать и быть благодарной. Я благодарен ей...

Пью кофе. Договариваемся, что вечером заберу ее. Целуемся, выхожу на улицу, улыбаюсь ей через витрину...

Я люблю женщин. Люблю наблюдать за ними, оценивать, примеряться, примеривать их к себе, пытаться понять, о чем они думают, мечтают, что написано между строк и каково содержание – романтическая новелла, короткий рассказ, скучная повесть или роман с продолжением.

Воспитанному на совершенстве линий , гармонии и лаконичности форм, трудно найти идеал. Поиск красоты бесконечен, но ориентиры расставлены, образы определены. Даже в названиях деревьев зашифрованы женские коды : березка, ива, ольха, чуть сложнее – рябина, повыше – сосна, плодородные – яблони, груши, вишни, – во всем красота, чистота и гармония. Но чистые линии мертвы без движения. А движение без грации, как грация без содержания – сухая вода.

Тайна женщины в ее глазах, ключ к тайне в улыбке. Я наблюдаю за женщинами, остаюсь незаметным, улыбки меня не находят, тайна остается неразгаданной. Я приближаюсь, улыбаюсь сам, в ответ мимолетный взгляд – что в нем, новелла, короткий рассказ или роман с продолжением?...

________

Встречаюсь с дочерью. Мы с ней друзья. Говорим откровенно...

Я возвращался с моря домой, пытался участвовать в ее воспитании. Уходил через несколько месяцев далеко и надолго. Она приписывала к скупым строчкам жены свои предложения. Я звонил, интересовался учебой, она бросала – нормально, и передавала трубку. Я возвращался. Иногда вечерами, на кухне, мы говорили по душам. Появлялась жена, мы замолкали и расходились...

– Пап, не нужна мне машина. Я универ закончу, все равно, в Англию уеду. Уже весь класс там.

– Закончи, получи диплом, там видно будет.

– Тухло здесь. Работы нормальной нет. Перспектив никаких...

– Когда ты права получаешь?

– Экзамен через неделю.

– Поедем завтра машину посмотрим?

– Поедем...

_______

Мы жили без отца. Мама не рассказывала обычную историю про подводника, летчика или моряка. Когда я спрашивал, всегда отвечала – он самый лучший, запомни это, – и глаза ее блестели. Я придумал все сам – отец мой был рыбаком, и однажды, в шторм, он погиб в море. Иногда он кого-то спасал, иногда пытались спасти его, но всегда он героически боролся с волнами, шел к берегу, на свет маяка.

Летом мама отвозила меня к бабушке на Волгу или отдавала на две смены в лагерь на взморье. Во дворе меня звали “сын рыбака”. Я прочитал все книги о море и после школы не раздумывая поступил в мореходку...

В открытое окно залетает ветер. Занавеска, похожая на парус, надувается, плавно оседает. Оконный проем, подоконник качаются, плывут в темный квадрат комнаты.

– Ты говорил, в мае можно ехать к теплому морю. Это хорошо для меня, пока мало туристов.

– Ласма, а ты была когда-нибудь в Петербурге?

– Нет, это в России. Я туда не хочу. Поедем к морю. Так хочется тепла! А ты был в Бразилии?

– Был, Ласма, был. Даже в Японии и Австралии.

– О! Я тоже хочу в Японию.

– А я в Петербург.

– Ты грустный?

– Нет, Ласма, я счастливый...

_________

Над Петербургом солнце. Город тонет в высоком голубом небе. Оно отражается в Неве, каналах и лужах, витринах и окнах, но город сопротивляется, заходит тенью, рвется вверх шпилями и крышами, светится, сияет ярче солнца. Я растворяюсь в пространстве, радуюсь, улыбаюсь людям, каналам, домам, речным корабликам, птицам. Мне хорошо в Петербурге…

Паркер, бюст Александра II, зеленое сукно. Принтер печатает свидетельство о праве наследования. Заверяем, расписываемся. Готово.

– Все. Поздравляю! Можете регистрироваться  в кадастре.

– Спасибо!

– Решили, что будете делать с наследством?

– Еще нет. Посмотрю, освоюсь.

– Если соберетесь продавать, обращайтесь. Посоветую хороших специалистов.

– Обязательно. До свидания...

В связке два ключа и брелоки от кодовых замков. Прохожу через арку во двор. Открываю дверь парадной. Справа в коридоре комната консьержа. Волосатый парень смотрит лежа на диванчике телевизор. Киваю ему и поднимаюсь наверх. 

Щербатые, с прожилками, серые плиты лестничных пролетов. Желтые стены брандмауэров во дворе. Сточенные за столетия ступени. Кто ходил по ним, почему теперь иду я?

Квартира номер восемь. За коричневой дверью чужая жизнь, и меня в нее пригласили. Зачем? Перебираю ключи. Срываю бумажную полоску с печатью...

В коридоре сумрачно. На вешалке темное, длинное пальто, зонт, зимняя шапка. Внизу туфли, ботинки...

В комнату через щели между плотными шторами пробивается солнечный свет. В закутке эркера кресло и этажерка. Стены в книжных шкафах и полках. На стеллаже модель бригантины, секстант и морской барометр. У окна большой письменный стол. Я отдергиваю занавески. Перед печатной машинкой, на середине стола, белый конверт. На нем красивым каллиграфическим почерком выведено: Максиму Игоревичу Погодину...

Здравствуй, сын.

О том, что ты есть, я узнал несколько дней назад. Мне сказали, что ты тоже моряк и сейчас в рейсе. Кто ты, какой ты, я уже не узнаю. Врачи дают мне малый срок. Возможно, он отмерен днями или неделями. Вся моя жизнь в моих книгах. Ты можешь прочесть о ней, если сочтешь нужным.

Мы познакомились с твоей мамой летом семьдесят второго года здесь в Ленинграде. Маша приехала с группой от фабрики “Дзинтарс” из Риги. Я пришел тогда с моря и сидел на скамейке в сквере Пушкинского дома, только распустилась сирень. Ее подруга попросила сфотографировать их у памятника. Твоя мама была очень красива. От них так хорошо пахло, что я пошутил – не в парфюмерном ли отделе они работают. Долго смеялись, когда они ответили, – Берите выше. Мы сочинили духи “Рижанка”, “Белый сон”, “Коварство и любовь”– будьте осторожны!

Потом, на набережной, я курил у парапета, они вышли и решили сфотографироваться всей группой на ступенях, у спуска к реке. Маша стояла с краю, оступилась, упала в воду и начала тонуть. Все испугались. Ты знаешь – моряки долго не думают.

Мы пришли сюда мокрые. Долго сушились. Пили горячий чай с галетами. Разговаривали. Разговаривали.

Вечером пошли смотреть, как разводят мосты. Гуляли всю ночь по городу. Через несколько дней она уехала. Мы переписывались. Я ушел в рейс. Письма стали приходить все реже. И однажды она написала, что выходит замуж.

Эти письма в столе, в зеленой коробке. Я перечитал их недавно, и через много лет понял, что она хотела сказать между строк. Написал по старому адресу. Ответ не пришел. Прости меня, если сможешь. Я был молод тогда, эгоистичен. Обиделся, не смог понять. 

В море я вел дневники, делал записи. На пенсии стал писать книги. В основном это морские рассказы. У меня есть помощница секретарь, перепечатывает мои тексты, которые пишу от руки. По моей просьбе, она ездила в Ригу. Новый адрес найти не удалось, и она пошла на фабрику “Дзинтарс”. В отделе кадров дали телефон ее подруги и она рассказала про тебя, про то, что Маши больше нет, про то, как вы жили все эти годы.

Моя мама с детства звала меня Егоркой, я привык, и так звали меня все. Когда мы познакомились с Машей, я представился ей Егором. Поэтому и у тебя отчество Егорович. Теперь ты знаешь все. Полюбить я больше никого не смог. Жил одиноко, по-разному. Все, что у меня есть, оставляю тебе – самому близкому, далекому и неизвестному. Верю, знаю, что будет все у тебя хорошо. Целую тебя, сынок.

Отец.

________

Достаю из верхнего ящика стола зеленую коробку. В ней маленький флакон духов “Рижанка” и несколько писем от мамы. Ее округлый, такой знакомый почерк...

На корешках книг имя автора Егор Кавецкий. Сажусь в кресло у окна и читаю до позднего вечера. Нахожу чай, сахар, устраиваюсь с книгой на кухне. В хлебнице пакет с галетами...

Я выхожу на улицу. Иду к Неве. Караван волго-балтов вслед за буксиром поднимается вверх по реке. Пролеты мостов задраны к белому небу, отдают честь пароходам. Пары влюбленных, туристы, речные кораблики. Белый сон…

________

В дворе Пушкинского дома тихо. В сквере, за памятником, распустилась сирень. Я сижу на скамейке, лицом к солнцу. Из музея выходят две молодые женщины. О чем–то тихо спорят. Садятся рядом. Говорят о Довлатове, Эрмитаже. Рассматривают карту города. Одна из них, постарше, поворачивается ко мне:

– Не подскажите, отсюда далеко до улицы Рубинштейна? Не можем найти на карте.

– Давайте вместе посмотрим, я все-таки штурман. 

Подсаживаюсь к ней поближе. Мы вместе склоняемся над картой, я чувствую тонкий аромат ее волос. Наши пальцы встречаются на пересечении Невского и Литейного. Мы одновременно произносим: – Вот Рубинштейна! – Встречаемся взглядами. У неё большие серые глаза. Женщина смущается, сворачивает карту.

–  Вы к дому Довлатова?

– Да, уговариваю сестру сходить туда. 

– Могу проводить вас, давно мечтал посмотреть на Пять углов.

Они переглядываются. Смеются. Сестра помладше протягивает телефон:

– Можно попросить вас сфотографировать нас у памятника?

Женщины подходят к Пушкину, обнимаются, смотрят в камеру.

– Улыбаемся! Готово.

Идем по набережной. У края канала, на ступенях, свесив ноги к воде, сидят девочки–подростки. У одной в руке большой красный шар в виде сердца. Девочка играет с ниткой, шар дергается, вырывается из рук, она тянется за ним и падает в воду…

Ныряю. В мутной воде ничего не видно. Ищу. На дне, что-то белеет. Подхватываю, тяну наверх, цепляюсь за выступ, выталкиваю на ступени и …

_______

– Разряд! 

– Есть! Дышит!

– Адреналин!

Я возвращаюсь. Лежу на мокрых плитах. Надо мной счастливое лицо докторши, усталые серые глаза той сестры, что постарше, улыбающийся санитар.

– Повезло тебе, герой. Пока мы ехали, вот, женщина без перерыва искусственное дыхание делала, врач она оказалась, из Риги. А из воды мужики тебя вытянули, крепко ты в причал вцепился, – смеётся санитар, – Моряк, наверное!

– Да, моряки долго не думают…  А девочка? – вспоминаю я.

– В машине греется. Нормально с ней. Сам то, как?

– Хорошо.

Смотрю в серые глаза, в них слезы. Я почему-то знаю, что будет дальше…


                                                                ______


                                                                                                                          Глеб Юдин

Error

default userpic

Your reply will be screened

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.