Красные кавалеристы. Часть 1

ПАЗик остановился, выпустил бородатого мужчину в брезентовом плаще, с ящиком и чемоданом в руках,  чихнул дверями и уехал. Большая лужа, с округлыми берегами, взволнованная скатами автобуса, выплеснула через край мутно-желтую жижу и, уцепившись за пробитый ранее щербатый канал, пыталась вытечь с разбитой грунтовки к раскисшей, мятой дороге, уходящей от большака мимо вздутого, накренившегося поля, покрытого чахлыми злаками, мимо заросших лугов, мимо телеграфных столбов с оборванными проводами к темному перелеску, за которым на холме виднелась деревня. На фоне покосившейся пасторали стоял неестественно ровный дорожный указатель. Заостренный конец выбеленной доски на толстой оглобле, сильно отклоняясь от оси дороги, указывал через поле прямиком на деревню. Мужчина подошел к столбу. На белом фоне, синими буквами свежей краской было выведено – Красные кавалеристы. 

_______

От указателя, вверх, по склону поля, уходила промятая до глинистых проплешин тропа. Злаки вдоль нее были ободраны, остальные колосились безвольно склоненными на бок головами, вяло шатаясь на длинных худых стеблях под ласковым луговым бризом. С поля тропа ныряла к оврагу, в тенистой сырости которого, на самом дне, среди лопухов притаились мостки. Под ними через тень темных досок, светлое пятно неба и отраженье камыша плыл куда-то прохладный, тихий ручей. На мостках мужчина остановился, послушал шепот воды, тонкие вскрики ласточек, посмотрел на рыхлые, молчаливые облака в густом синем небе, поправил на плече перехваченный веревкой ящик мольберта, подхватил чемодан и стал подниматься по скользкой выбоине в пологой стене оврага.

_________

По тропе, через буйно заросший травами луг, от деревни к оврагу бежал кто-то в красном, заполошенно, то ли от радости, то ли от иной печали, широко расставив в стороны руки, прыжками и зигзагами, как фанерный аэроплан по взлетному полю, то отрываясь от земли, то опадая, размахивая, касаясь крыльями самой травы. С десяток шагов до мужчины бегун, огибая препятствие,

метнулся в поле, ушел по пояс в  растительность, вздернул руки и проорал вверх: – Опаздываю! – добавил в сторону тропы, – Наше вам!, – И, выравнивая траекторию, вернулся на колею, пробежал немного, сбросил ход, оттормозился с пылью, оглянулся в сторону мужчины, сказал:

– А ты, видать с автобуса. Уехал значит Мишка. Опоздал!

На бегуне была красная спортивная куртка со следами активной сельской жизни, коричневые штаны, заправленные в резиновые сапоги и потертая майка с надписью Cambridge University. Лет он был средних, небрит, обветрен и в чем-то красив дикой шальной красотой необъятных просторов.

Бегун хлопнул руками по коленям, оперся на них в полуприсяде, шумно задышал, – Давно хоть?

– Минут десять как, – ответил мужчина.

– От же!

– А вы это... из Красных кавалеристов?

Мужик выпрямился. Расправил плечи, развел в стороны руки и широко улыбнулся.

– Да, один из них!

__________

А вы откуда?... Из города самого! А к нам чего же?... В отпуск! А жить-то где будете?...  У Лапиных? На брежневской даче? Так она заперта!... Друг значит. А вы сами не того? Художник в смысле?... А-а-а... Меня Валерием зовут. А вас как?... Давайте провожу, Георгий, до дачи... В район завтра поеду. Опоздал я сегодня на автобус...

Фамилия у Георгия была Петров. За страсть к картине «Купание красного коня» 

свои в честь автора полотна звали его Кузей. Страсть эта с годами росла и усугублялась под воздействием «зеленого змия», за что к фамилии Георгия добавилась вторая небезызвестная половина. Сравнений со своим кумиром Георгий не стыдился, в душе даже радовался. «Змия» гнал работой, но иногда ходил в музей к предмету своей страсти, смотреть оригинал. После чего погружался в глухой, беспробудный запой. Когда на месяц, когда на неделю. Друзья выдергивали его на поверхность, давали подышать кислородом. Георгий плакал, рвал созданные за время запоя холсты, рвался в музей. Друзья собирали его и  везли куда-нибудь в глушь. Там Кузя забывался и работал, работал...

– Так вы, стало быть, художник. И что рисуете? – Валера идет позади, срывает на ходу желтые головки пижмы, трет их пальцами и блаженно нюхает.

– Да что придется. Портреты, городской пейзаж... Ты в город-то часто ездишь?

– Не, я в Москве редко бываю, все тут, на ферме и в район по выходным.

– И что там в районе?

– В районе интернет. Я там в вар оф айр крафт играю. 

– Что за штука такая? – удивляется Георгий.

– Воздушные бои. Летчик я! – смеется Валера.

– А в деревне интернета нет?

– Так это в телефоне! В нем не поиграешь... В районе говорят – пишите заявление, протянем кабель. А половина против. За кабель-то платить надо. 

Тропа выходит к дороге. Из грязного месива невдалеке торчит ржавая кабина трактора. Через дорогу переброшена доска. Тропа устремляется дальше, напрямик, через луг, к деревне.

– Как же сюда транспорт добирается? – кивает на дорогу Георгий.

– Так это старая дорога. Новая с другой стороны, но она кругаля дает. Это самая короткая. Обещали сделать, да так и кинули у грунтовки, – Валера сокрушенно машет, срывает ромашку, трет ее, подносит к носу...

– А почему дача брежневская?

– Да-к, Лапин этот, говорят самого генсека рисовал!

– Сашка? Генсека? – Георгий смеется, – мы с ним в академии только учились, когда Леонида Ильича не стало. А дружеские шаржи он всегда рисовал. И на генсека тоже.

– Ну, шаржи там или еще чего, это нам не ведомо, а на стене у него висит. Все видели!

_________

Тропа упирается в холм, петляет по склону. 

– Давай, хоть чемодан понесу, – предлагает Валера. Георгий соглашается. На лице его крупные капли пота.

Луговая поросль жмется к земле, идет репьём и лопухом до первых кривых заборов. Сквозь них, на склон свисает огрызок пыльной улицы, ныряет в луг, теряется в разбитых колеях коричневой засохшей грязи. Поверх заборов вылезают обитые дранкой и горбылем серые крыши сараев. За ними, на макушке холма, в кустах и плодовых деревьях, бревенчатые скаты домов и белые пятна силикатных строений. 

Георгий останавливается, оглядывается вокруг, кричит убежавшему вперед Валерке:

– Постой! Давай передохнем!

Валера садится на чемодан, вытирает рукавом лоб, улыбается:

– Да пришли почти!.. Ладно, давай покурим. Угощаешь, столица?

У старой завалинки вросшее в землю бревно. Сели. Закурили. С холма открылась река с песчаной тонкой излучиной, изумрудными берегами и плавным манящим изгибом.

– Хорошо у вас здесь, красиво, – затягивается Георгий.

– Не то слово. Мастепис! – выпускает дым Валерка.

Георгий удивленно смотрит на Валеру. 

– Ты откуда слова такие знаешь?

– Со школы запомнил.

– Мастепис?

– Ну, да. Англичанка наша в селе говорила – это красивее чем просто красиво. Мы ее так и прозвали...Тоже красивая была. Сбежала потом. В город...

– Слушай, а откуда название такое чудное у вашей деревни? 

– Так это прадед мой командир-буденновец удумал. Вернулся с гражданской, шашку на стену повесил, ходил все песню пел «Веди Буденный нас смелее в бой». Веселый был, озорной, его и председателем назначили. Вот от колхоза-то и прилипло, а в сельсовете в документах она Холмы до сих пор зовется, так и живем, то ли Холмы кавалеристов, то ли Кавалеристы на холмах. Белые против Красных.

– В смысле?

– Да воюем все. Как в гражданскую, – Валера смеется, – Пошли, что ли, дачу твою покажу!

__________

Деревня встретила тишиной, спящими собаками и спешащим по центральной ухабистой перспективе, к узнаваемому вдали зданию с квадратной архитектурой, и бесхитростной вывеской Магазин, велосипедистом. 

– Кирьян на дозаправку летит. Нам направо, – Валера махнул чемоданом в сторону тенистого кривого проулка, заросшего у основания штакетника подорожником и бархатистой крапивой. Промятая колея посередине светилась одуванчиками.

Валера проводил взглядом велосипедиста. С тоской, переходящей в любопытство, спросил:

– Слушай, Георгий, а как у тебя с этим делом?

Георгий посмотрел в сторону магазина, на облако пыли, оставленное велосипедом Кирьяна, на самого Кирьяна в чистой, но сильно мятой рубашке, торопливо взбегающего по ступеням сельмага, повернулся к Валере, заглянул в его напряженные, с отражением неба, глаза.

– Давай я лучше тебя нарисую.

Валера выдохнул, улыбнулся.

– В форме летчика! У самолета!.. Тяжело тебе здесь придется. Но ничего, нас теперь двое!..

_______

Мать Валерки закончила восьмилетку и уехала в город. Вернулась через несколько лет на сносях. Родители поохали, повздыхали, внука приняли и радовались, что хоть один живет при них, а не как четверо остальных вместе с детьми, невестками и зятьями, разбросаны по просторам необъятной страны, шлют открытки, фотографии и пишут редкие письма.

Валерку баловали, ласкали, он и сам был какой–то тихий, домашний, любил посидеть за столом, послушать, понаблюдать за взрослыми. 

Когда пришла пора, узнал Валерка от матери, что отец его летчик, разбился, сгорел в самолете. В деревне посмеивались, болтали, что сгорел он вовсе от водки и был не летчиком, а простым шофером. Детвора эти слухи множила, дразнилась, Валерка лез драться, получал сам, уходил в дедовский сарай и строгал там самолетики...

На призывном пункте, в селе, Валерка попросился в летные части, но его, как механизатора, отправили в танковые войска, и возил он два года командира на батальонном УАЗике. Надежно и аккуратно...

Вернулся домой в разгар перестройки. Колхоз разваливался, все трещало, рушилось, сходило с ума. Валерка запил. Любить и ласкать его, было некому. Дед с бабкой давно умерли, а вскоре за ними ушла и мать. Валерка пил, уходил на дно, выныривал, трезвел, прощался с жизнью, и однажды сосед Кирьян вытащил его из петли. Успел обрезать веревку. С тех пор Валерка зарекся, что-то в нем повредилось. Или, наоборот, выстроилось, но в рот он спиртного больше не брал. Никогда.

_________

Проулок, мимо покосившегося сарая и выкрашенного когда-то темно-синей краской дощатого дома, ведет вниз, к заросшему сиренью срубу. Ставни на окнах закрыты, через забор виден огромный замок на двери.

Валера отпирает калитку.

– Пришли, вот она брежневская дача!

Георгий достает ключи. В кармане у него свернутый лист – подробная инструкция пользования домом, написанная другом Сашкой.

– Хорошее место. Околица. Из соседей только баба Оля, – Валерка указывает на синий дом рядом, – она с причудами, но женщина умная. Опять же: яйца там, овощ, какой – это к ней. Уступит. Художники твои огород не вели, запустили! Все биеннале да пленэры! Пойдем, покажу какой вид со двора!

В высокой траве, под деревьями, белеют опавшие яблоки. В тени, под исклеванной птицами вишней, кусты малины с алыми ягодами. 

Они проходят, раздвигая тяжелые ветви, к забору. Яблони расступаются, за ними уходящая куда-то вниз стена солнечного света. Георгий ахает, Валерка тихо вздыхает, – Околица...

Прямо от сада, от редких досок ограды, сбегает к вьющейся среди плакучих ив реке изумрудный луг, бежит вдоль нее, ласкает, перебегает с берега на берег по песчаным прозрачным отмелям, уводит в дымчатую даль горизонта, к темным лесам, желтым полям, синему небу, к простору, далеко-далеко...

_______ 

Георгию повезло. Когда он заканчивал Академию художеств, началась Перестройка. Все русское в одночасье стало модным, востребованным. В страну повалили иностранцы, потянулись знающие люди: галерейщики, посредники и прочие профессионалы. Матрешки и палех их не интересовали. На Западе в ходу было настоящее русское искусство.

Георгий вступил в группу современных художников. Выставки устраивались повсюду: в квартирах, складах, заводских клубах, актовых залах, на улицах. Заказы сыпались со всех сторон. Мир взорвался, казалось, гигантская ненасытная черная дыра втягивает в себя, как в воронку все, что копилось десятилетиями – скрытое, невысказанное, освобожденное.

Георгий родился в Ленинграде, знал, боготворил свой город, но больше всего любил рисовать людей. Серые тона, скупая графика сменились яркими красками. Георгий стал населять полотна фантастическими персонажами – смеющимися, плачущими, печальными, мудрыми и наивными одновременно. Его работы заметили сразу. Они цепляли, заставляли задуматься, остановиться, они звали в свой мир такой странный, непонятный, простой и в то же время сложный. Близкий и далекий, как все что происходило в те годы на улицах, в головах, мыслях и чувствах людей, которые жили вокруг в его любимом городе, его стране, его мире...

Георгий съездил в Америку. Удачно продался. Отказался от предложений остаться. Вернулся в Питер. Жизнь бурлила, гнала. То, что казалось несбыточным, приобретало доступные, материальные формы. Георгий купил машину. Люди на полотнах стали серьезнее, краски сдержаннее, сюжеты продуманнее. Георгий стал модным, известным, дорогим художником. И тут появилась она... 

________

Яна была москвичка. Из тех кругов, где Перестройка не вскружила голову, а лишь упрочила позиции и расширила горизонты. Ее папа рискнул, оказался в 91- ом на правильной стороне баррикады и возможности его стали почти безграничны. Яна поступила в МГИМО, отучилась два года и ушла в университет на искусствоведческий. Мама Яны любила живопись, увлеченно коллекционировала доступные полотна известных авторов, и неожиданный выбор дочери одобрила. Решили открыть галерею. Отцу идея понравилась. Нашли место в центре, стали готовиться к открытию. Яна поехала в Петербург отобрать работы местных художников. На одной из встреч она познакомилась с Георгием.

Яна привыкла брать то, что ей нравилось, но делала это тонко, изящно, разборчиво. Георгий ей нравился. Нравились и его работы. Яна посоветовалась с мамой и повезла Георгия в Москву. Вместе с полотнами. Через год они поженились и в Петербург он уже не вернулся...

Союз художников, мастерская, выставки, портреты политиков, поп-звезд, гонорары, бесконечные путешествия, приемы, фуршеты, банкеты, знакомства и снова перелеты, лыжи, дайвинг, портреты, гонорары – он устал, Яна была неутомима.

Георгий все чаще вспоминал своих фантастических человечков – наивных, живых, настоящих, и их существование в том времени и само то время казались ему фантастикой. Он пытался рисовать их снова, но получались серые тени, кричащие перекошенными ртами с руками кривыми, ломанными как обожженные крылья. Он брал яркие краски, писал, но все получалось черным, страшным, орущим, взывающим в пустоту. Георгий запил. Заперся в мастерской. Отключил телефон. И однажды ему приснился сон – он маленький мальчик, такой же, как его человечки – чистый, наивный, живой, моет в реке коня, льет на гладкую спину прозрачную воду, вода стекает и конь становится красным... 

________

– Слушай, Валера, а что у вас так тихо в деревне, не видно никого, петухи даже не поют?

– Спят все после обеда. И петухи тоже. Сиеста!

Георгий улыбнулся, – Смотрю, и по географии ты отличником был.

– Не, это я по телевизору видел. Запомнил. Уж больно на нас эти южане похожи... Только зимы у них нет. И снега. И осени золотой. И талой воды запаха они не знают. Сиеста, короче!

– Это точно, другое там все.

– А ты бывал?

– Где я только не бывал... Пойдем, дом откроем. Покажешь, где там свет включается?

Они открыли ставни, вошли в дом, вкрутили над счетчиком пробки. В комнате, на стене висел большой портрет генсека. 

– А вот и Ильич! – радостно вскрикнул Валерка.

Георгий подошел к картине. Долго смотрел на нее. Затем потрогал выпуклые мазки краски, понюхал и сказал:

– Да, это Сашкина работа... и далеко не шарж.

– Во! Я говорил, а ты не верил! 

– Да. Странно.

Ильич на полотне и впрямь был странный, без привычного пиджака с бесчисленными орденами и медалями, в светлой рубашке с расстегнутым воротом, идущий через пшеничное поле, одна рука в кармане брюк, другая скользит по склоненным злакам. Лицо спокойное, молодое, задумчивое...

Георгий провожает Валеру до калитки.

– За водой, наверное, к реке ближе будет. Или с колодца – он перед магазином. В саду еще – там бочка полная, – наставляет Валерка, – Если что, мой дом сразу за магазином или звони, записывай номер.

– Не брал я с собой телефон...

Валерка внимательно смотрит на Георгия.

– Понимаю... А на счет тишины не переживай – увидят свет в твоих окнах, потянутся. Ходоки. Ладно, пошел я, мне еще на ферму забежать, проверить все, увидимся!

________

Георгий открыл окна, разложил вещи, прочитал инструкцию, выданную Сашкой. Нашел на кухне электроплитку, посуду, запасы крупы в трехлитровых банках, достал из чемодана хлеб, консервы. Собрался сходить за водой, но услыхал, как хлопнула калитка. Георгий выглянул в окно. Перед домом стоял мужчина – велосипедист Кирьян. 

– Здравствуйте, – сказал ему Георгий.

Кирьян пошатнулся, сфокусировался на окне:

– О! Здорово! А я тебя уже видел. С Валеркой. Художник, небось?

– Да, хозяева дома разрешили пожить немного. А ты Кирьян?

– Я Кирилл Андреич! Для городских! Для своих, да, Киря!

Кирьян сделал несколько неуверенных шагов до скамейки у дома, опустился на нее и продолжил говорить куда-то вверх. Георгий вышел на крыльцо.

– Значит так, художник! Объясняю! Таньку из магазина не трожь! Увижу вас вместе – все твои ... кисточки переломаю! Понял!

– В магазин-то заходить можно, за сигаретами там, за чаем? – Георгий улыбался.

– В магазин – да! Вместе – нет! – Кирьян потряс в воздухе рукой с вытянутым указательным пальцем.

Во дворе соседнего дома появилась женщина. Открыла калитку, вышла на улицу.

– Кирьян! – крикнула она.

Кирьян встрепенулся, вскочил, посмотрел через забор в ее сторону.

– Опять ты за свое! А ну, марш к себе!

– Баб Оль, я только познакомиться, как джентльмен! 

Кирьян миновал калитку, поднял из травы велосипед и после нескольких неудачных попыток оседлать, покатил его вверх по проулку, зигзагами. Проходя мимо женщины, он остановился, попытался отвесить поклон, рухнул вместе с велосипедом, но быстро поднялся.

– Иди уже! Джентельмен, – махнула рукой баба Оля.

– Пардон, – сказал Кирьян и продолжил движение.

Баба Оля подходит ближе. Легкое платье-пончо в полоску прикрывает довольно стройные ноги в темных лосинах, волосы собраны сзади, от больших красивых глаз разбегаются в стороны лучи-морщинки, но лицо гладкое, загорелое с тонкими линиями рта и носа. На руке широкий кожаный браслет.

– Не пытайтесь определить мой возраст, молодой человек. Все равно не угадаете.

– Простите, – смущается Георгий.

– Саша звонил, просил оберегать вас... присматривать. Я рядом, заходите, если что, - Баба Оля разворачивается и уходит.

– Меня Георгием зовут! – кричит он вдогонку.

– Я знаю, – не оборачивается баба Оля, – на ночь окна прикройте – комары заедят!

Она подходит к своему дому, запирает калитку, поднимается на крыльцо, бросает взгляд на Георгия и исчезает.

По главной улице проезжает машина. Начинают орать петухи. Им подбрехивают собаки. Где-то взвизгивает циркулярная пила. Тянет сладким дымком. Деревня проснулась, сиеста закончена. Георгий находит ведра и идет за водой.

________

Собрался к реке. Передумал. Решил по пути к колодцу зайти в магазин – купить сигарет и спичек. Георгий шел и улыбался.

Странное чувство для городского идти с пустыми ведрами по деревне. Еще вчера вода бежала из крана в любых количествах, с разной температурой, а сегодня ты приобщен к суровой жизни, к природе, к обществу людей, для которых эта незамысловатая жизнь привычная рутина. Ты чужак, но с ведрами – почти свой...

Дверь в магазин была открыта. У стеллажей, на холодильнике стоял вентилятор, гнал с мягким шелестом воздух на сидящую за прилавком продавщицу. Лица ее не было видно, в руках она держала книгу. Темные локоны на голове женщины изящно развевались, парусами колыхались страницы. 

Георгий прочитал на обложке: Стендаль «Красное и Черное». Брякнул ведрами. Женщина опустила книгу. Георгий напрягся, в который раз за день собрался ахнуть, но сдержался. Женщина смотрела, чуть склонив голову, спокойно, едва улыбаясь. Она была очень красива…

– У колодца бы оставили. Никто там не украдет. Ведра-то, – Говорила она медленно, глубоким, приятным голосом.

– Художник. Георгий. Из Москвы. Все правильно Валерка доложил? 

– Да. А вы Татьяна.

– Вижу, и с Кирьяном вы уже повстречались, – засмеялась она.

– Имел честь. Интересный молодой джентльмен, – Георгий улыбнулся, – Соседка Ольга несколько сократила нашу встречу.

– Баба Оля – удивительный человек!.. Вы что-то хотели купить?

Георгий долго крутил барабан со звенящей цепью, слушал эхо в глубоком колодце. Набрал воды и пошел по улице, приноравливаясь к ноше. Навстречу двигался пожилой мужчина. Они поравнялись, мужчина обжег его пристальным взглядом из-под густых бровей, но на приветствие Георгия ответил. Они поздоровались и разошлись. 

Георгий занес ведра в дом. Налил полный чайник и включил электроплитку...

_________

На улицы в лопухах-одуванчиках, на луга с васильками-ромашками, в поле желто-пшеничное, к реке небесно-заоблачной выходят человечки умные, красивые, своенравные. Во дворах, на заборах петухи важные, головы задирают, поют, радуются. От окон лучи солнечные на человечков радугой отражаются, каждому свой цвет дарят, улыбками разбегаются. В реке конь стоит серый в яблоках, одинокий с головою опущенной. Георгий черпает ладонями воду, идет к коню, вода выливается, он черпает снова, она исчезает. Он поворачивается к дому - там ведра, бежит по склону, но не двигается, вязнет ногами в бессилии...

На улице проорал петух. Георгий открыл глаза. Занавеска на окне вздулась. Окна он так и не закрыл. Как лег с вечера, так и проспал до рассвета, не пробуждаясь. Георгий смотрит на светлеющее небо, слушает шорох листвы, пытается тщетно прочесть в диком крике ожидаемое ку-ка-ре-ку, морщится, радуется недолгим паузам и вдруг вспоминает. Сон!..

Комната наполнялась полотнами. Георгий работал весь день. Забегал Валерка, стоял в дверях, о чем-то спрашивал, Георгий утвердительно кивал головой, Валерка смотрел на холсты, принюхивался к запаху краски, тихо уходил. 

Несколько раз стучали в дверь, звали в окно хозяев. Георгий не откликался.

К вечеру солнце зашло за дом. Георгий отложил кисти, огляделся. Вокруг него стояли его человечки...

Error

default userpic

Your reply will be screened

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.